Показать сообщение отдельно
- 27.12.2012 - 22:18
БАЛЛАДА О ДАУРСКОМ БАРОНЕ



К оврагу,

где травы рыжели от крови,

где смерть опрокинула трупы на склон,

папаху надвинув на самые брови,

на черном коне подъезжает барон.



Он спустится шагом к изрубленным трупам,

и смотрит им в лица,

склоняясь с седла, -

и прядает конь, оседающий крупом,

и в пене испуга его удила.



И яростью,

бредом ее истомяся,

кавказский клинок,

- он уже обнажен, -

в гниющее

красноармейское мясо, -

повиснув к земле,

погружает барон.



Скакун обезумел,

не слушает шпор он,

выносит на гребень,

весь в лунном огне, -

испуганный шумом,

проснувшийся ворон

закаркает хрипло на черной сосне.



И каркает ворон,

и слушает всадник,

и льдисто светлеет худое лицо.

Чем возгласы птицы звучат безотрадней,

тем,

сжавшее сердце,

слабеет кольцо.



Глаза засветились.

В тревожном их блеске -

две крошечных искры.

два тонких луча...

Но нынче,

вернувшись из страшной поездки,

барон приказал:

Позовите врача!



И лекарю,

мутной тоскою оборон,

( шаги и бряцание шпор в тишине),

отрывисто бросил:

Хворает мой ворон:

увидев меня,

не закаркал он мне!



Ты будешь лечить его,

если ж последней

отрады лишусь - посчитаюсь с тобой!..

Врач вышел безмолвно,

и тут же в передней,

руками развел и покончил с собой.



А в полдень,

в кровавом Особом Отделе,

барону,

- в сторонку дохнув перегар -

сказали:

Вот эти... Они засиделись:

Она - партизанка, а он - комиссар.



И медленно,

в шепот тревожных известий, -

они напряженными стали опять, -

им брошено:

на ночь сведите их вместе,

а ночью - под вороном - расстрелять!



И утром начштаба барону прохаркал

о ночи и смерти казненных двоих...

А ворон их видел?

А ворон закаркал? -

барон перебил...

И полковник затих.



Случилось несчастье! -

он выдавил

( дабы

удар отклонить -

сокрушительный вздох), -

с испугу ли, -

все-таки крикнула баба, -

иль гнили объевшись, но...

ворон издох!



Каналья!

Ты сдохнешь, а ворон мой - умер!

Он,

каркая,

славил удел палача!...

От гнева и ужаса обезумев,

хватаясь за шашку,

барон закричал:



Он был моим другом.

В кровавой неволе

другого найти я уже не смогу! -

и, весь содрогаясь от гнева и боли,

он отдал приказ отступать на Ургу.



Стенали степные поджарые волки,

шептались пески,

умирал небосклон...

Как идол, сидел на косматой монголке,

монголом одет,

сумасшедший барон.



И шорохам ночи бессоной внимая,

он призраку гибели выплюнул:

Прочь!

И каркала вороном -

глухонемая,

упавшая сзади,

даурская ночь.



-----------------------



Я слышал:

В монгольских унылых улусах,

ребенка качая при дымном огне,

раскосая женщина в кольцах и бусах

поет о бароне на черном коне...



И будто бы в дни,

когда в яростной злобе

шевелится буря в горячем песке, -

огромный,

он мчит над пустынею Гоби,

и ворон сидит у него на плече.